Описание книги АСИНА ПАМЯТЬ:

О чём эта книга?

Из окна поезда мы видим маленькую станцию. Каково жить тут? Каждый день видеть этот лес, эти покосившиеся домики. О том, как проходят дни в том медвежьем углу, знает сельский священник. Он ближе врача и учителя, к нему идут тогда, когда идти уже некуда. Батюшка - хороший рассказчик. Ниточка неторопливого повествования ведет нас вдоль железной дороги, через редкий лес и болото, туда, где под осенним дождем, под мелким снегом спит наша Россия. И видит во сне смешную девочку Асю, церковных бабушек с натруженными руками, сельского милиционера и кассиршу, которая продает билеты на маленькой, Богом забытой станции в самом сердце большой и чудесной страны. Неспешные рассказы - трогательные, печальные и заставляющие смеяться до слез, собраны под обложкой этой книги.

Для кого эта книга?

Эта книга предназначена, в первую очередь, для тех, кто любит русскую культуру, ценит красоту тихих, небольших русских городков и сел - тот мир, который отличается от привычного мира мегаполиса 21 века, и тот мир, который постепенно уходит безвозвратно в прошлое.

Почему мы решили издать эту книгу?

Поэтичностью, искренностью и красотой дышат рассказы отца Александра. Куда идет сельский человек в горе, к кому он обратится, если умер или заболел близкий? Либо в кабак, либо в храм. За годы служения в селах и провинциальных городах у отца Александра собралась целая галерея русских портретов-типажей и откровенных историй. И такие рассказы-были не могут не тронуть сердца читателей.

Изюминка

Эта книга - явление литературы, но эта книга и явление самой жизни, точный, написанный с любовью и горечью портрет русской глубинки, незнакомой большинству современных читателей. Многие рассказы основаны на реальных событиях, а герои имеют реальные прототипы, при этом несомненный литературный дар автора не позволяет назвать стиль книги репортажным.

Это были о Руси уходящей, которую воспел однажды сельский священник.

Об авторе

Протоиерей Александр Шантаев десять лет прослужил в сельских приходах в Ярославской епархии, а затем был настоятелем Спасо-Преображенского собора в Угличском кремле. Там же, в Ярославской епархии, открылся и его литературный талант. Герои рассказов отца Александра - жители российской глубинки, его прихожане и односельчане. В житейских, внешне непримечательных, историях автор сумел разглядеть глубину человеческих судеб и поэтичность окружающего мира. Неспешные рассказы - трогательные, печальные и заставляющие смеяться до слез - собраны под обложкой этой книги. Не понаслышке батюшка знает, как живет Россия вдали от мегаполисов, и с любовью и болью рассказывает об этом.

Содержание книги: АСИНА ПАМЯТЬ. Рассказы из российской глубинки

У печки

Случай

На реках Вавилонских

Злая невеста

Верная Василиса

Асина память

Лесник и нос

Отпевание в заречном

Катин сон. Святочный рассказ

Бабка-Живулька. Сказка

Тёплая

Соборование. Короткая повесть

В праздник

Епархиальное собрание

Соборование

Встречи-проводы. Приходские записки

В Петрово

На дому

Нищий

Алоэ

Сглаз

Мотылек

Похоронили

Одинокая

Тяжкие проводы

Начало мая

Сирота

Пенек и Алеша

При смерти

Смерть церковницы

Про старушку с носом

Пожар

«Святое письмо»

Ограбили

Одинокие проводы

Сенька

Две бабушки

Перепрыгнул

Холодильник

Ботинки

Как просыпается весна

Отпевание фермера

Совпадение

Умирающая

Старушка Маша

Визит к колдунье

Вечером

Картошка

Битва ангела с сатаной

Деревья

Конец лета

У окна

Про бабку Дусю

Дом у красной горки

Проходимец

Опять пожар

У печки. (рассказ-быль) священник Александр Шантаев

Григорий, человек лет около пятидесяти, с красным обветренным лицом в пятнах веснушек, которыми также были густо покрыты и его плечи, и кисти рук, выглядывавших из потертых рукавов синей, когда-то спортивной кофты, подбросил небольшое еловое поленце в топку печи:

— Чуешь, как тянет? Аж гудит!

Да, я отлично слышал воющий гул где-то в высоком нутре печной конструкции. Неделю назад, в конце ноября, меня рукоположили во священники в кафедральном соборе, а вчера наконец выделили отдельное помещение. До этого я прожил несколько дней в узкой комнатке без окон рядом с кабинетом настоятеля, служившей прежде рабочим местом учетчицы и складом разных ненужных вещей, где имелся диван и плоский обогреватель.

В первые дни я еще не мог толком осознать, как чувствует себя мое тело, тепло ли ему и мягко ли спится? Мне хватало радостного и вместе с тем ужасавшего меня осознания новости, что я теперь — священник, для того, чтобы между службами перекусить в соборной трапезной, выпить чаю после всенощной и прочитать нужное число канонов и молитв перед сном. Потом у кого-то из епархиального начальства созрело решение перевести меня из служебных помещений в отдельный домик, располагавшийся прямо за стенами церковной территории. В нем давно никто не жил, последняя владелица перед смертью завещала его собору. Не знаю, живал ли там кто-нибудь за последние несколько лет после смерти старушки.

Староста Степанида, женщина с длинным лошадиным лицом, толстыми линзами в роговых очках и гулким носовым голосом, изрекла, что помещение убирали и проветривали на Пасху и если поправить печку, то жить пока вполне можно. Она сказала «пока», подразумевая, что молодые священники надолго здесь не задерживаются и после трех-четырех недель практики, так называемого «сорокоуста», их ожидает приход, где бабушки станут ублажать их пирожками и вареньем и где можно будет обустроиться по собственному вкусу.

— Печника я сейчас подошлю… — протянула она в дверях.

Вскоре подошел мужик в лыжной шапочке с при- ставшим к ней дровяным мусором, из-под которой выбивались непослушные соломенного цвета вихры. Видимо, он только что колол дрова, и от него еще пахло еловой смолой и холодом.

— Григорий! — представился мужик и протянул руку лодочкой. Запястье и тыльную часть руки украшали размытые татуировки — какой-то круг, вроде корабельного штурвала, буквы и цифры. — Степанида, староста, прислала глянуть на печку. Что с ней?

Я, словно человек, случайно оказавшийся у постели больного, к которому вызвали доктора, пожал плечами:

— Сам не знаю. Только затопишь, весь дым в дом идет. — Ладно, поглядим…
Григорий споро разыскал в сенях обломки посылочных ящиков, несколько старых газет и, побросав их в топку, поджег. Едкий и сырой дым сразу же густо повалил в комнату. Печника это, похоже, даже обрадовало. Григорий стал выдвигать вьюшки и заслонки, вываливая на пол кучки сажи, вытаскивать колосники. Он даже лег на пол и просунул голову в черную пасть топки. Некоторые люди нисколько не боятся перепачкаться, не считая сажу или мазут грязью. Пошебуршав палкой в печных внутренностях, Григорий уселся у печки на корточки, вытащил надорванную пачку «Примы» и закурил.

— Кирпич… — печник выпустил дым, держа большим и указательным пальцами сигарету, а прочие оттопырив в сторону. — Дымоход забился, работы много… Он поглядел на меня, что-то прикидывая. — Надо ломать кладку, долбить колено, чистить, а потом заделывать. Ну, ладно…

Григорий принялся носить с соборной территории ведра с глиной и инструменты — молоток, мастерок, несколько бывалошних, но целых кирпичей. Скоро он забарабанил в печную стенку, посыпались пласты штукатурки, куски кирпича и сильно, едко потянуло холодным запахом старой гари. Лишенный прежнего угла в кладовке, я сидел в своем новом жилище в спаленке, держал в руках книжку и старался убедить себя, что учу службу.

— Слушай, отец, — раздался из-за фанерной перегородки голос Григория, — дал бы ты мне на вино, а я такую тягу тебе сработаю — не нарадуешься!

Я украдкой покопался в своем кошельке. В соборе мне, естественно, ничего не платили, а собственные средства катастрофически таяли. Выбрав одну из последних десяток, отнес ее Григорию. Перемазанный, черный от сажи и красный от кирпичной пыли, он принял из моих рук бумажку с осторожностью пса, благодарно принимающего клыками кусок предложенного лакомства.

— Тут работы на два дня, — прокричал он из пыльного пространства кухни, — а я сегодня сделаю и еще протоплю, лады?

И впрямь, сбегав за вином и прикончив его между делом, он провозился до глубокого вечера, долбя и ковыряясь где-то в печных тылах, выгребая каменную крошку, укладывая новые кирпичи и замазывая их разведенной глиной. Закончив работу, он самолично убрал за собой весь мусор, а после еще привез санки, полные дров, и принялся полегоньку протапливать. За этой топкой я впервые получил от него инструкции, когда и насколько следует задвигать вьюшки, чтобы сберечь тепло и не задохнуться, и услышал беглую характеристику разновидностей дров, например, что «елкой только дымоход чистить, а греться следует березовыми»…

Наконец работа окончена, и печь сушится, медленно нагреваясь. Григорий, опустившись на горку березовых поленьев, достает последнюю сигарету из пачки. Скомканная обертка летит в огонь, а он, прикурив от щепки, заметно уставший и разомлевший, обращается ко мне жестом руки с пожелтевшими от никотина ногтями, приглашая присесть, и рассказывает…

— Отсидел я свой срок на Севере, — он упоминает название местности, — а с осени отправили меня «на химию», на поселение, там же, на острове. Ночевал в бараке, а днем ходил на лесозаготовки на работу. (По каким-то причинам, я уже не помню точно, он жил один в пустовавшем бараке. — Авт.) На севере холодно, — просто сказал Григорий. — В бараке имелась буржуйка, но на обширное помещение тепла от нее не хватало. Приходилось по нескольку раз за ночь, стуча зубами, подниматься и вновь раскочегаривать ее. Мороз лютый — обычное дело, если минус сорок. Я пробовал наваливать на себя старые матрасы, но те слишком отсырели. Тогда я вспорол несколько штук, проветрил вату, просушил ее и соорудил себе что-то вроде логова, — тепло стало так, что не боялся даже раздеваться!

И вот раз ночью проснулся: чую, тяжело мне на груди, что-то теплое давит. Я шевельнулся, и оно тоже шевельнулось. Я обмер и осторожно так рукою веду по вате, касаюсь — вроде теплая шерсть комком, и еще рядом, и по бокам… Тут меня прошиб холодный пот: блин, крысы! И чувствую, что с боков они шевелятся, и вокруг всего тела. Лежал и думал: заорать, выскочить из логова, схватить топор и всех переколошматить… Если бы они хотели погрызть меня, уже бы это сделали, видел, как они отгрызали пальцы и носы у покойников на зоне. А потом думаю: да шут с ними, не съели же! Перевернулся на бок и заснул…

Так они и повадились со мною спать. Набьются в вату вокруг меня — и мне теплее, и им хорошо. И удивительно ведь разумные твари! Если разметаюсь во сне и ненароком придавлю кого ногою или плечом, не куснет, не пискнет! Стал тут я им хлебца давать, что-то из еды оставлял в тарелке в углу барака. И вот же умные животные — что лежит в их миске, то едят, а на стол не лезут, не трогают…

Сяду я вечером сапог починить или рубашку зашить у керосиновой лампы, закурю, а они выползают из щелей и ждут, когда придет время спать укладываться. Им, видишь, тоже холодно…

Так и перезимовали мы вместе, а весной теплее стало. Но я, как с работы приходил, без них за стол не садился. Положу им тарелку каши, маслом полью — очень они любят растительное масло, — ложкой постучу по столу — обед! Слышу топот под полом, бегут табунком… Тринадцать штук насчитал я их. Потом больше стало, и еще прибавилось, уже считать бросил. А по лету вышла мне вольная — уезжать, значит, на материк. Накупил им на прощанье хлеба несколько буханок, навалил полную миску тушенки. Утром ни свет, ни заря встал — собран был еще с вечера — и уехал…

Товарищ один, он знал про моих крыс, писал мне потом: до самой глубокой осени, пока лед не встал, бегали стаей на пристань меня высматривать. Стоят на берегу, пока катер не отойдет, ждут… Нет меня…

Мне показалось, что на глаза Григория навернулись слезы. Он кинул обгоревший до самого края окурок в огонь и поднялся.

— Смотри, пока угли красные, не слишком задвигай заслонку. Помнишь?

— Конечно… — Ну, бывай…

Священник Александр Шантаев, 2015 год.